Синева морей стих


СТРАНА УХОДИТ

синева морей стих Не став избою, доживает сруб.
Дымит полынь из выбитых окошек.
Не пахнет хлебом из холодных труб.
Нет ни мышей пронырливых, ни кошек.
Петух уже не сядет на плетень.
Ворóн, и тех не видно на деревьях.
Старушка, словно собственная тень,
Едва плывёт по вымершей деревне.
Берестяной пылится туесок.
Забыта прялка. Выброшены пяльцы.
Не говорите мне: всему свой срок…
Страна уходит, как песок сквозь пальцы!

Не героями в раме,
Не кремлёвскими башнями –
Русь держалась веками
Деревнями да пашнями.
Корни прочные, древние.
Ни срамного, ни пошлого.
Родом все из деревни,
Из далёкого прошлого.
И не будет иного.
Дым в субботу над банькою,
Что бы ни было, снова
Встанет ванькою-встанькою.
Сколько бед пересилили,
От земли по природе мы.
Без деревни в России –
Всё равно что без Родины…

Обелиски густы на селе.
Край пронзили собой обелиски.
В дождевой и проржавленной мгле
Растворяются длинные списки.
Прочитал я – и скорбно примолк:
Тут, руками отцов бронирован,
Молодой громыхающий полк
На озёрном холме сформирован.
А сегодня долины пусты.
Вьётся-бьётся дорога печально.
Палисадников бывших кусты
По бокам шевелятся прощально.
Перепахан погост и ужат,
Вдовы ранние, горе-старухи
Одиноко в могилах лежат,
К миру этому праведно глухи.
Только свист одичалых стрижей.
Вздох берёзовый, тягота звуков.
Всё война забрала: и мужей,
И сынов у несчастных, и внуков.
Стало некому в избах рожать.
И осилив последнее горе,
Им, солдатам, лежать и лежать
В этом русском великом просторе.

ФЕЛИКСУ КУЗНЕЦОВУ

Если спросишь меня: ты откуда такой?
Я отвечу тебе: там, вдали, за рекой
Деревушка стоит на угоре,
Где хлеба колосят,
Где хвосты поросят
И весёлый петух на заборе…
…Там, вдали, за рекой не слышны голоса,
Не звенит по зелёной отаве коса,
Не шипит молодое варенье,
Не пищит в полусгнившей скворешне скворец,
И в телегу коня не впрягает отец –
Лишь глухая трава запустенья.
Как расскажешь тебе, что вдали за рекой
Там любовь, и работа, и вечный покой,
И упавшая наземь ограда,
И заросшие кустики дивных цветов,
И сухие распятия древних крестов,
И рябина горит, как лампада.
Но мне слышатся скрипы ворот и телег.
И огнёвка ныряет в нетронутый снег.
И петух гомонит ку-ка-ре-ку.
Вот такие дела, дорогой человек,
Там, вдали, за рекою кончается век.
Только я переплыл эту реку!

НА БЕРЕГУ ПУСТОМ…

Болит моя душа в постылом
отдаленье
От материнских мест –
Уж столько лет подряд!
И вот хожу-брожу
В забытых снах деревни,
Шатаюсь по лугам
куда глаза глядят.
Стою, смотрю до слёз
На синь озёрных плёсов,
И упаду в траву,
И памятью души
Услышу перезвон весёлых сенокосов –
Вот здесь, на берегу,
Стояли шалаши!
Вот здесь, на берегу,
Я костерок затеплю,
Глаза свои смежу
И в отблесках зари
Увижу, как идут,
Идут косою цепью,
По грудь в траве
идут враскачку косари.
А вёдренный денёк
Встаёт, дымясь в росинках.
И далеко видать:
Цветасты и легки,
пестреют на лугу
платочки и косынки,
А впереди – в отрыв –
Идут фронтовики.
…Вот здесь, на берегу,
В подлунном свете тонком,
В кругу встречались мы,
забыв-избыв дела.
И краше всех в кругу
была моя девчонка,
Гармонь моя в кругу
Звончей других была!
…Как отзвук жизни той,
Которой нет успенья,
Доносит до меня, не ведая препон,
Под шелест камыша и волн
озёрных пенье,
Молитвенный распев
И колокольный звон.
И сердцем этот звон
Вдруг радостно восхитишь,
Воочью разглядишь –
до камушек на дне –
Звонит в колокола
невидимый град Китеж
И главами церквей сияет в глубине!
Там всё родное мне!
Вон мать идёт с причастья.
Вон сверстники в лапту играют
Под крыльцом.
А ближе подойди –
расслышал бы сейчас я,
О чём на пашне дед беседует с отцом.
Он только что с войны.
Он был убит под Ржевом.
И на шинели след
от пули разрывной.
Он с дедом говорит –
Дед озабочен севом.
И вот сейчас отец
обнимется со мной!
И вся деревня здесь,
И вся родня – живая!
И вот уже поёт
И плачет отчий дом!..
На берегу пустом,
лица не отрывая,
Сижу и плачу я
На берегу пустом…

ВЕЧНЫЙ СВЕТ

В суете городов,
задохнувшихся шумом и смогом,
озираюсь с тоской:
ну зачем вдруг сюда занесло?
И подолгу стою
на просёлочной тихой дороге,
где так пахнет землёй,
и на сердце, как в детстве, светло.
Сколько б раз ни пришлось
по проспектам бродить необычным,
сколько б ярких реклам
ни мигало мне в дымке ночной,
я забыть бы не смог,
даже ради прописки столичной,
ни тайгу и ни степь,
ни просёлок, ведущий домой.
Пусть толкут без меня
по Москве горделиво-спесивой
митинговую пыль
чьи-то нервные пары штиблет,
всё ж большая Москва –
слава богу, ещё не Россия
и не в звездах Кремля
самый чистый и праведный свет.
Не от чёрных машин,
что фырчат у парадных подъездов,
не от властных дворцов,
где, как прежде, не верят слезам, –
я беру этот свет
от улыбки далёкого детства,
от высокой мечты,
давшей ветер моим парусам.
Я беру этот свет
в свои песни, надежды и память
от степных родников,
утолявших печали не раз,
от ночного костра,
навсегда уронившего пламя,
словно в синий туман,
в поволоку единственных глаз.
От лесов и полей,
от озёр красоты несказанной,
от рассветных лугов,
затаивших вселенскую грусть,
я беру этот свет,
самый чистый и праведный самый,
что веками хранит
деревенская горькая Русь.

ДЕРЕВНЕ

Как весной ты травку торопила!
Как скотину таскивала в ров!
И, ремни продев через стропила,
Поднимала выживших коров.
И шутили грустно старичишки,
Пахнущие мохом щукари:
– Вот и нас до пенсии под мышки
Кто б подвесил.
Чёрт его дери!
Нет, за недоимки не стегала
Кумачом расцвеченная власть,
Но порою лишнее тягала,
Дозволяя доблестно пропасть.
На тебе росли плотины-глыбы,
Домны, заводские корпуса,
А тебя всё гнули перегибы,
Деревенька, горькая лоза.
Всё ждала, что кто-никто приедет
И устроит жизнь твою ловчей.
...Разве только прежним бедам светит
Горький свет некрасовских очей!
Если б все идеи, что в наличье
До тебя касательны, отжать:
Вот мужик, а вот – земля мужичья,
И не надо мужику мешать.
Вспомнит он и песни, и сказанья,
Травы станет звать по именам,
И взрастит под Тулой ли, Рязанью
Златоуста новым временам.
И земля хозяев ожидает,
Чтобы показать им в тайный срок,
Как снега Мария зажигает
И кропит Авдотьюшка порог.

У САМОГО КРАЯ

Посидеть бы на той ступеньке
Да у края той деревеньки,
У того ль придорожного ската,
Где стояла отцовская хата.
Деревенька моя, деревенька!
Ну ещё раз – приснись маленько.
Заглянуть бы в твои закуточки,
Пожевать бы твои колобочки.
И такой бы я сказ раскинул,
Ничего б не забыл, не минул,
Даже старого пса Янычара,
Что сидел на цепи у амбара.
И во все свои гусли-оды
Я воспел бы твои огороды,
И во все свои сны-былины
Расхвалил бы твои овины.
А потом бы я лёг на скамейку,
Оглядел бы свою келейку,
Принакрылся бы старчей схимой:
Забери меня, Господь родимый!

Дорога припорошена сенцом,
На скрип саней собаки брешут вяло,
Спит деревенька безмятежным сном,
Храня тепло под снежным одеялом.
Как будто век двадцатый не задел
Своим крылом российскую глубинку.
Метелица поймала на прицел
Сбегаюшую к озеру тропинку.
Луна растает в небе поутру,
Петух заголосит и оборвётся,
Цепь у колодца звякнет по ведру,
И Родина моя тогда проснётся.

Дождь в стороне,
Сияет свет,
Сияет воздух свежий!
И на большак выводит след
Просёлочный, тележный.
А в колее блестит вода,
Высь ясно отражая.
Как не любить её,
Когда
Своя, а не чужая
Земля,
Земелька,
Дух земли,
И власть её, и зовы.
Не оттого ли журавли
Печалят криком зори?
Не в том ли счастье,
Что живём?
Поём, смеёмся, плачем,
Детей растим
И хлеб жуём,
И, твёрдо стоя на своём,
Не можем жить иначе.

Жил и шёл по земле не спеша,
Но гляжу на былое сквозь слёзы:
Зацепилась за солнце душа,
За подсолнух, за ветку берёзы.
За лесную тропинку, где я
Посмотрел на земную работу:
На трудящегося муравья,
Что иголку тащил, как заботу.
Я не жил, превращая в гульбу
Жизнь свою, как распущенный барин.
Зацепилась душа за избу –
И за это судьбе благодарен!

Шесть утра – и в переулке
Заскрипела ось во втулке.
Пахнет солнцем. Здравствуй, день!
Сон ещё тягучий, сладкий,
Говор утренней касатки,
Покосившийся плетень…
Вот оно – моё, родное,
Вечное, не проходное –
Цок подковы, удила.
Росами пропахший воздух,
Жеребца тяжёлый роздых
И – рассвет в конце села.

Ты знаешь, как рассветы вызревают
В деревне на Рязанщине моей?
Сначала петухи их вызывают
Из глубины заоблачных морей.
Потом в саду сиреневом за баней,
Где медуницей каждый лист пропах,
Влюблённые заманчиво забавно
Вынашивают зори на губах.
А чуть попозже молоком туманов
Река Ока напоит берега.
И лишь потом торжественно и плавно
Идёт с косцами солнце на луга.

Как молоко парное в кружке,
Чуть розовата и тепла,
На крыши сонной деревушки
Заря июньская текла.
Она плескалась в листьях сада,
Росой играла на лугах,
Её медлительное стадо
Несло на выгнутых рогах.
Она росла и созревала,
До удивления тиха,
И алым светом полыхала,
Как красный гребень петуха.
Вздымалась кверху,
Стлалась низом
И, утверждая с миром связь,
Рвала туман, как полог сизый,
Погожим утром становясь.

В ДЕРЕВЕНСКОЙ БАНЕ

Камни выли, злые от веселья.
Дядька сыпал: «Жив курилка, жив».
Словно бык на выгоне весеннем,
Пар ревел, потёмки оглушив.
«Пар, племяш, для ревматизма смазка,
Всё равно, что дёготь для колёс...»
Из котла я черпал старой каской,
Из дыры-пробоины лилось.
«Не жалей, поддай ещё немного.
Ну, уважил. Ну, попарь теперь!»
Проклиная всех чертей и бога,
Вышибал я низенькую дверь.
Охмелев от банного разлива,
Я сбежать хотел куда-нибудь,
А в окно заглядывали ивы,
Словно норовили подмигнуть.
Бородёнку гладя, в хлопьях мыла,
С листьями на розовой спине,
Дядька ухал: «Боль в ноге томила...
Дай-ка, Димка, рукавицы мне!»
Рыжий, битый, словно жердь, костлявый,
В шрамах, что кричат который год:
Этот – полоснуло под Любавой,
Этот – у Полибинских высот.
Белый пар – берёзовая кладезь.
«Растерял дружков в одном году,
За дружка Терентия попарюсь,
А ещё за Федю Лободу».
По худым плечам носился веник.
«Всей хворобе фронтовой капут!»
Баня, приподнявшись с четверенек,
Смаху плюхнуться хотела в пруд.
Солнце, плавясь, по садам катило,
Рыжий дядька крякал: «Благодать!»
Раскалённый дядька, как светило,
Выходил из бани подышать.

УХОДИЛО СОЛНЦЕ В ЖУРАВЛИХУ

Уходило солнце в Журавлиху,
Спать ложилось в дальние кусты,
На церквушке маленькой и тихой
Потухали медные кресты.
И тогда из дальнего оврага
Вслед за стадом медленных коров
Выплывала тёмная, как брага,
Синева июньских вечеров.
Лес чернел зубчатою каймою
В золоте закатной полосы,
И цветок, оставленной пчелою,
Тяжелел под каплями росы.
Зазывая в сказочные страны,
За деревней ухала сова,
А меня, мальчишку, слишком рано
Прогоняли спать на сеновал.
Я смотрел, не сразу засыпая,
Как в щели шевелится звезда,
Как звезда сквозь дырочки сарая
Голубые тянет провода.
В этот час, обычно над рекою,
Соловьёв в окрестности глуша,
Рассыпалась музыкой лихою
Чья-то беспокойная душа.
«Эх, девчонка, ясная зориночка,
Выходи навстречу – полюблю!
Ухажёр, кленовая дубиночка,
Не ходи к девчонке – погублю!»
И почти до самого рассвета –
Сил избыток, буйство и огонь –
Над округой царствовала эта
Чуть хмельная, грозная гармонь.
Но однажды где-то в отдаленье,
Там, где спит подлунная трава,
Тихое, неслыханное пенье
Зазвучало робкое сперва,
А потом торжественней и выше
К небу, к звёздам, к сердцу полилось...
В жизни мне немало скрипок слышать,
И великих скрипок, довелось.
Но уже не слышал я такую,
Словно то из лунности самой
Музыка возникла и, ликуя,
Поплыла над тихою землёй.
Словно тихой песней зазвучали
Белые аишнёвые сады...
И от этой дерзости вначале
Замолчали грозные лады.
Ну а после, только ляжет вечер, –
Сил избыток, буйство и огонь, –
К новой песне двигалась навстречу
Чуть хмельная, грозная гармонь.
И, боясь приблизиться, должно быть,
Все вокруг ходили на басах,
И сливались радостные оба
В поединок эти голоса.
Ночи шли июньские, погожие,
А в гармони, сбившейся с пути,
Появилось что-то непохожее,
Трепетное, робкое почти.
Тем сильнее скрипка ликовала
И звала, тревожа и маня.
Было в песнях грустного немало,
Много было власти и огня.
А потом замолкли эти звуки,
Замолчали спорщики мои,
И тогда ударили в округе
С новой силой диво-соловьи.
Ночь звездою синею мигала,
Петухи горланили вдали.
Разве мог я видеть с сеновала,
Как межой влюблённые прошли,
Как храня от утреннего холода, –
Знать, душа-то вправду горяча –
Кутал парень девушку из города
В свой пиджак с горячего плеча.

ДЕНЬ ПОБЕДЫ

Я этот день подробно помню.
Я не знавал краснее дней.
Горели яркие попоны
На спинах праздничных коней.
Гармошки ухали басисто,
И ликовали голоса
Людские. Ветром норовистым
Их выносило за леса.
Качались шторы из бумаги
У нас в избе. Качался дым.
И в кадке ковш на пенной браге
Качался селезнем седым.
В тот день гудела вся округа.
Под сапогами грохал гром,
И пол поскрипывал упруго,
И сотрясался старый дом.
В заслонку ложкой била шало
Варвара – конюха жена.
Мелькали юбки, полушалки,
Стаканы, лица, ордена.
А в стороне на лавке чинно
Курили едкий самосад
Деды и средних лет мужчины
Из тех, кому уж не плясать.
Тот с костылями, тот с протезом
Или с обвислым рукавом.
Их речь размеренно и трезво
Велась в масштабе мировом.
С печи, где валенки сушили,
Украдкой жадно слушал я,
Как вражью силу сокрушили
Соседи, братья и дядья.
И мне казалось, что я знаю
Свою и всех людей судьбу
И что проходит ось земная
Через отцовскую избу.

СЕМЕЙНЫЕ ИКОНОСТАСЫ

Крестьянские лица – как лики…
Взирают из рам вековых –
И в избах печальных и хлипких
Как будто светлее от них…
Оконца в минувшее время,
Где живы ушедшие ввысь:
Далёкое дивное племя
Федотов, Матрён и Анфис.
Во всём уповая на Спаса,
Держались они за родню.
Семейные иконостасы
Крепили простенков броню.
Казалось бы, что в них святого?
Солдаты в шинелях до пят,
Солдатки в суконных понёвах,
Ребята на лавке сидят…
Но словно лучатся их лица –
И взгляда от них не отъять…
Нам есть за кого помолиться,
За нас есть кому предстоять…

А у нас в деревне за домами,
За печными синими дымами
Тишина и снег – во все пути.
Лисий след у поля на груди.
По дороге – искры, по дороге
Вьются звёзды, ометая ноги,
И на ель у кладбища, как плед,
Восковой ложится лунный свет.
Скрип да скрип по снегу молодому.
Хорошо идти к родному дому.
Лай собачий из чужих дворов –
Так, на всякий случай, от воров.
Да и вор какой сюда заглянет?
Да и что он за собой потянет?
Этот снег? Дорогу? Облака?
Их душа удержит – не рука.
И глядит луна, глядят деревья
На дымки моей родной деревни.
Скрип да скрип – иду в свою избу,
Скрип да скрип – несу свою судьбу.

Добрым делом путь земли увенчан,
Необъятней и просторней день,
Вздрагивают солнечные плечи
Придорожных русских деревень.
Пролетают запахи полыни,
Мне не страшно в этом утонуть.
Как стрела калёная, отныне
Вековая ширь пронзила грудь.
Больно как!
Не оттого ль во взоре
У меня дрожит твоя слеза,
Русь моя полынная, в которой
Затерялись небо и глаза.
Промелькнул платок, вослед рубаха,
И, ступая тихо сквозь туман,
Налегает на́ поле, как пахарь,
Старый,
Всеми брошенный курган.

День высокий, побудь со мной
Свистом, шелестом, разговором,
Вьюжным снегом меня умой,
Напои ледяным простором!
Дай коснуться твоих высот,
Как снежинка, взмывая круто,
Чтоб во мгле ощутить полёт
Света, бьющего ниоткуда.
Чтобы сердце
В вечерний час,
Замирая и холодея,
Словно в самый последний раз,
Оглядело свои владенья.
А потом
Навсегда верни
Ту дорогу
В сугробах вязких,
Где аукаются огни
Непокинутых хат крестьянских...
Ту дороженьку,
Где метель
Растревоженными ночами
Поля русского колыбель,
Укрывая собой, качает...

ДОМ

Дом у реки – резным фасадом к бору,
Где ежевика вьётся по забору
И яблоки запутались в траве –
Как о тебе я тосковал в Москве!
Теперь уже не встретят тесть и тёща.
Приют их вечный ныне там, где роща
И тёмные дубовые кресты…
Недалеко, всего-то две версты.
Дорога непроезжая горбата
К могилам тихим: узника штрафбата,
Пришедшего с войны в бинтах сырых,
И матери, поднявшей восьмерых.
А дом стоит, и сохранилась печка.
Напротив – лес, за огородом – речка.
Благословенны здешние места!
Вот только жаль: земля вокруг пуста.
Ушёл её рачитель и ходатай,
А я всего лишь праздный соглядатай,
Не знающий крестьянского труда.
Зачем же тянет вновь и вновь сюда?
Печь затоплю, потом иду к запруде;
Всё кажется, здороваются люди,
Которых знал, а их в помине нет…
Не век прошёл, всего-то двадцать лет.
Когда уснёт закат подслеповатый,
Я возвращусь, ни в чём не виноватый,
Забытый, как портреты на стене,
В том времени, в том доме, в той стране.

Когда уходят хутора,
Крапива жжёт следы.
Как брошенная детвора,
Бредут в огонь сады…
И я былое не отдам,
Не крикну: «Отпусти!»
Словам, как брошенным садам,
Всё в полымя брести.

ПОСТАВЬТЕ ПАМЯТНИК ДЕРЕВНЕ

Поставьте памятник деревне
на Красной площади в Москве,
там будут старые деревья,
там будут яблоки в траве.
И покосившаяся хата
с крыльцом, рассыпавшимся в прах,
и мать убитого солдата
с позорной пенсией в руках.
И два горшка на частоколе,
и пядь невспаханной земли,
как символ брошенного поля,
давно лежащего в пыли.
И пусть поёт в тоске и боли
непротрезвевший гармонист
о непонятной русской доле
под тихий плач и ветра свист.
Пусть рядом робко встанут дети,
что в деревнях ещё растут, –
в наследство им на белом свете
всё тот же чёрный, рабский труд.
Присядут бабы на скамейку,
и всё в них будет как всегда:
и сапоги, и телогрейки,
и взгляд потухший... в никуда.
Поставьте памятник деревне,
чтоб показать хотя бы раз
то, как покорно, как безгневно
деревня ждёт свой смертный час.
Ломали кости, рвали жилы,
но ни протестов, ни борьбы –
одно лишь «Господи, помилуй!»
и вера в праведность судьбы.
Поставьте памятник деревне!
На Красной площади в Москве!
Там будут старые деревья
и будут яблоки в траве…

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Солнышку кто же не рад? –
Хочешь паши, хочешь сей.
Встанет весною солдат
В ржавой шинельке своей.
Дома-то, братцы, милей.
Он не любимый ли сын?
Сколько в России полей,
Сколько лесов и долин!
Сколько пройдёт городов,
Сколько пройдёт деревень.
И под родительский кров
Встанет прозрачная тень.
«Слава Те...» Вот он пришёл,
Вот прислонился к стене.
Невыносимо тяжёл
Был его путь на войне.
Только от прежней поры
Здесь не осталось следа.
Там, где стояли дворы,
Глухо шумит лебеда.
Запах душистых берёз,
Свежесть полночной росы...
Не утирай ему слёз,
Господи, в эти часы.
Знаешь Ты всё о бойце.
Был он рисков и горяч.
Сядь на незримом крыльце,
С ним, если можешь, поплачь.

Качну на родину качели,
Руками разведу туман.
Соцветья пижмы почернели,
Трясёт лохмотьями бурьян.
Златая опадь в чернотале
В глаза кидается, слепя.
– А мы ведь годы коротали.
Цвели и гасли без тебя!
Повыветрилась древесина
В строеньях серых во дворе,
Лишь, как ночник, зажглась осина
Для всей округи на горе.
Во двор отца входи без стра,
Хоть здесь живых и нет уже,
Но – и в тебе всё больше праха,
Дождя и опади в душе.
Так принимай во славу нашу
И в память всех полынных дней
Неупиваемую чашу
Осенней родины твоей.

Ах, как ласточки реяли в выси!
Нежным сеном тянуло с полей.
И слетались вечерние мысли
На огонь сигаретки моей.
Шли подводы деревнею грузно,
За подводами шли мужики.
Нам для горести многое нужно,
А для счастья совсем пустяки:
Только б ласточек в выси
Да эту
Вечеревшую благодать,
Да еще докурить сигарету
И заснуть...
И проснуться опять.

Невысокая горушка,
Неширокая река,
Лес, да поле, да церквушка,
Да шальные облака –
Вот и вся моя обитель,
И отрада и беда,
Не могу её обидеть
И не еду никуда.
Эх, тропинки, вы тропинки,
Да луга, да камыши,
Ни одной чужой травинки,
Ни одной чужой души...

Здесь живая кукушка кукует,
Сосны хвоей сорят в огород.
Где найдёшь первозданность такую?
Надышись на столетье вперёд!
В час, когда за шершавой стеною
Огонёк потухает в избе,
Я вселенской дышу тишиною,
Но не рада ни ей, ни себе.
Не рыдает, не ропщет, не стонет
Этот жалкий десяток домов,
Но покорно и медленно тонет
И к последнему часу готов.
И, внимая разверзшейся бездне,
У нахлынувшей ночи в плену,
Он не этим ли часом исчезнет,
Без остатка уйдя в глубину?
И сомкнутся, цветеньем повиты,
Эти травы над ним, как вода,
И средь жёлтой пыльцы ядовитой
Будут долго ржаветь провода.
Добрый путник! Порою закатной
Ты не слышишь ли там, под землёй,
Отголоски беседы невнятной,
Шевеление жизни живой?
Там почудятся кровли строений,
Очертания старых оград.
Отворяются тёмные сени,
Тени тёмных старух скользят.
И старик, закурив папиросу
У завалинки возле окна,
Долго правит ненужную косу –
И звенит, и звенит она.

О любви сказать ещё желаю,
О своей негаснущей любви
К снегом запорошенному краю,
К сёлам, почерневшим на крови.
К этой вот истоптанной дороге,
К трепету весеннему реки,
Потому что на земле не многим
Светят изб родные огоньки.
Всхлипывает лодка у причала,
Яблоня касается руки.
Мне ночная птица прокричала,
Что дороги к детству далеки:
Через дымку сумрачных вокзалов,
Через кровь успехов и потерь,
Через холод ложных пьедесталов –
Ко всему, что дорого теперь.
Этот путь, быть может, в жизнь длиною.
Но за весь сердечный непокой,
Может быть, едва глаза прикрою,
И увижу маму молодой.

Какую ни выплати дань,
не будет чрезмерною плата
за эту вечернюю даль
в скудеющем свете заката.
За синюю над головой
проталину в дремлющих тучах,
просёлок в глуши полевой,
колючий татарник на кручах...
В убогой деревне степной,
как горестный голос утраты,
кольнёт запоздалой виной
вид сельской заброшенной хаты...
Напомнит о том разговор
с листвой одинокой ракиты…
– Какой обезлюдел простор,
какие истоки забыты!..

БЕГ

Мы бежали вдвоём, догоняя состав,
От родимой глуши бесконечно устав
И надеясь на лёгкое чудо.
Но летели от нас за вагоном вагон,
И хлестал по лицу издевательский звон:
Никуда вам не деться отсюда!
Воротилы, кумиры сидят в казино,
Иноземное нехотя тянут вино.
В том вагоне все женщины – душки.
А у нас в огороде по грудь лебеда,
И полёгшие мытарь считает стада,
И последние грузди в кадушке.
Мой товарищ упал на весеннем лугу:
Догоняй, сумасбродствуй, а я не могу,
Я холодные звёзды считаю.
Без меня захиреет обобранный род.
А, быть может, однажды на мой огород
Занесёт лебединую стаю…

Сбежавшие из деревень в столицы,
Легко вам вашу родину любить:
С лубочною картинкою носиться
Куда как проще, чем в деревне жить.
Когда дорогу заметает снегом,
Когда на лыжах – в магазин за хлебом,
Когда лютует поздняя зима,
Когда колодцы вымерзли до дна,
Когда с утра вода, дрова, навоз,
Когда у печки бабе не до слёз
По пропитой и проданной Руси,
С одной молитвой: Господи, спаси!

Нет, они ни в чём не виноваты,
Кто уехал из родимых мест, –
Ехали не в царские палаты,
Был у них безрадостным отъезд.
Раскидало нас по белу свету
От земель курляндских до Курил.
Но нигде такой отрады нету,
Как среди отеческих могил.
Потому и тянемся, как птицы,
В свой холмистый малолюдный край,
Потому светлеют наши лица –
Будто не разруха здесь, а рай.

Было когда-то селение,
Ныне деревья, трава.
Может, в другом измерении
Эта деревня жива?
Там вон, где заросли, пашенка
Вновь обретает черты.
Слышится: «Машенька… Машенька…»
Слышится: «Ванечка, ты?..»
И никакая не мистика.
Всё на привычных местах.
Кто-то вздыхает таинственно,
Шепчется кто-то в кустах.
Там, где гудело собрание,
Там, где гуляла коса, –
Чей это смех? чьё рыдание?
Чьи это там голоса?

Где ж вы, нивы мои и луга?
Где ж ты, речка Теплуха?
Только хмель да сухая куга,
Да кукушка-горюха.
Где ж ты, милое сердцу окно,
Сказка отчего дома,
Где, как сказано было давно,
И солома едома?
В старой бане проснусь на заре.
Поброжу наудачу,
И на стылом, глухом пустыре
Потихоньку поплачу…

«Я когда-нибудь уйду от ответа
В грозовое деревенское лето,
В голубые деревенские дали,
Где меня уже сто лет не видали…»
Так давно я говорил.
Романтично.
На словах-то ничего, симпатично.
А на самом-то, на самом на деле
Там все избы, все поля опустели.
Там как будто на другой на планете –
Не играют и не бегают дети.
И такие там печальные дали,
Что уйдёшь ты от ответа едва ли.

Не хлебом единым,
Не словом благим
Россия жива, –
А великим молчаньем
Росы, что от ветра
По листьям тугим
Упала на землю
Неслышным звучаньем,
В себе отражая белёсую тень
Дымов над домами,
Пронизанных светом, –
Россия огнями своих деревень
Жива,
Да на время забыла об этом.

Отзвенели, ушли в никуда
Смех и плач в деревенских хоромах,
Но какая теперь лебеда
И какие сугробы черёмух!
Эта хлябь. Эта глушь. Пустыри.
Птичий звон. Комариные песни.
И такая тоска –
хоть умри.
И такая любовь –
хоть воскресни.

В забытых зарослях рябины,
В горькополынном серебре,
Деревни брошенной руины
Я обнаружил на бугре.
Печной, быльём поросший остов,
Воротца сгнившей городьбы
Да переломанные кросна
Ещё с остатками резьбы.
Стою, глазам своим не верю –
Девчонка,
Школьный идеал,
В счастливый год какой же эры
Я здесь тебя поцеловал?
Где гром и гомон стоголосый
Гулянок наших под горой,
И почему шумят колосья
На месте улицы былой?
Зачем я слушаю, не знаю,
синева Хоть мне давно
Пора уйти,
Как стонет горлинка лесная
По-человечески почти.

Речки маленькой излучины,
Пaжить, мокрая стерня…
Боже!
Сколько бы ни мучили,
Ни тиранили меня –
Так и вижу:
Берег, солнышко,
Тонкой прошвой дерева.
А на дне,
На самом донышке –
Гнётся, клонится трава.
Устилает ложе тесное,
Гонит лёгкую струю…
Как ни холю,
Как ни пестую
Сказку детскую мою,
Всё никак она не вяжется
С горькой правдой зрелых лет.
Что ни речки той,
Ни пажити
И в помине даже нет!
Что тут?
Память ли потатчица
Или совесть так велит,
Что нигде они не значатся,
А душа по ним болит?

Снова в мире одно:
Раня русское сердце,
Бьётся вьюга в окно,
Словно хочет согреться.
В хате холод стоит,
Вьюге в раме оконной
Виден строгий старик
На куту под иконой.
И с испугу она
Понеслась меж деревьев,
Но живого окна
Нету в мёртвой деревне.
Стылый пепел в печах.
И, дрожа от испуга,
Одиноко в полях
Плачет русская вьюга.
В горьких муках своих,
Раня русское сердце,
Бьётся вьюга в мой стих,
Словно хочет согреться.
У судьбы на краю
Плачу, петь не желая:
В самом русском краю
Только вьюга живая...

ВОЛК

Ни петуха,
Ни человечьей речи.
В округе всей погашены огни.
Дома пусты,
А там, где топят печи,
Две-три старухи коротают дни.
Вожак умён и даже пулей мечен,
Уводит стаю снежной целиной...
В деревне ныне поживиться нечем,
И волк её обходит
Стороной.

Как они к предательству торопятся,
Паутину шёлковую ткут!
А в деревне те же печки топятся.
Те же реки по земле текут.
А в душе, как в храме, солнце прячется,
От того, что краше нет земли.
От того, что присказки дурачатся,
А метели сказок намели.
Сберегу тебя, моё сокровище,
Ото всех печалей и невзгод.
Ты не бойся сглаза и чудовища,
Потому что завтра Новый год.
Что нам их наветы и пророчества?
Русь для них – чужая сторона.
Только жаль, что наши носят отчества
И позорят наши имена.

Доноры были.
Теперь – обескровлены.
Жилы опали.
Нет сил закричать.
Сеяли. Жали.
Рожали. И строили.
Кабы до капли из нас не качать
Кровушку,
Нужную городу, городу!
Мы бы, возможно,
Ещё поднялись...
Молча уходим.
Молчания золото
Тут же сгребают
Как плату за жизнь.
Сгинем –
Безмолвно. Печально.
Беспамятно.
Наши дворища
Репьём зарастут.
Наши надгробья –
Песчано-бескаменны –
Воды и годы
Бесследно сотрут.

ПЕРЕВЁРНУТЫЙ МИР

Стерты плечи и шея деревни
Хомутами извечной нужды.
Ни продмага теперь, ни харчевни,
Ни простой родниковой воды.
Распродали её с потрохами
Под напором остудных ветров.
Еле машет она кулаками
Без колхозников, без кулаков.
Умирает она без подмоги,
Помощь скорая в звуке пустом,
Где лежат две забытых дороги
Перед нею могильным крестом.

Я иду по деревне.
Деревня пуста:
Ни старух, ни детей,
Ни крыла, ни хвоста.
Всё уходит в песок:
Подрастают пески.
На песках-бодряках
Подрастают лески.
Мало нас среди этих
Лесков и болот:
Обесплотился
Дружбы народов оплот.
...Продираюсь, как ворог,
К деревне пустой.
Травостой вкруг избушек,
Густой травостой.
Детства, юности сны
Обступают меня,
Клеверами-коврами
Укрыв, полоня.
Подчиниться? Остаться?
Связать эту нить?
Только нас здесь не станут,
Чужих, хоронить. –
Мы чужие. И звук
Наших новых имён
Тонет в русских краях,
В дебрях чудских племён.
...Печь.
Дровищи, снежищи,
Сибирь. Холода.
Наши дети уже не приедут сюда?
Все ключи подо льдом:
Не отрыть, не открыть.
По-над миром моим
Зарастания прыть:
Ни старух, ни детей,
Ни крыла, ни хвоста...
...Я иду по деревне:
Деревня пуста.

Когда вдали, за лесом, показался
Умершего села безглазый дом,
Я постыдился плакать, я сдержался.
Когда по улице потом
Я шёл и улица забыто, опустело,
Без радости, без горести, без сил
Дворами тихими в лицо глядела,
Я ком, застрявший в горле, проглотил.
Не плакал и тогда, когда среди дороги,
Тяжёлый потупляя взгляд,
Я на краю села, как на пороге,
Ещё раз поглядел назад.
Чрез много-много лет, на дальнем расстоянье,
Приснился мне тот мёртвый уголок.
И с ним последнее моё свиданье…
И слёз во сне я заглушить не мог.

Я вновь иду к своим истокам:
Суди меня, родимый дом,
Своим крутым,
Своим высоким
И самым праведным судом!
Судите, горькие осины,
И ты, седая лебеда,
Как судит мать
Родного сына,
И то, наверно, не всегда.
Я припаду к землице милой,
К порогу отчему прильну:
– Судите!
Больше я не в силах
В себе носить свою вину!
Мне острый нож –
Очаг без дыма,
Пустое поле без межи.
Ты узнаёшь меня, родимый?
Скажи.
Хоть что-нибудь скажи!
Ведь я же ел твой хлеб когда-то,
Играл у твоего плетня.
Ты вспомни.
Смотрит виновато,
Видать, не узнает меня.

ЗРЕЛОСТЬ

Ну вот, и наступила зрелость –
Пора невиданных потерь:
Как в город некогда хотелось,
В деревню хочется теперь.
Полы скрипучие, полати,
Коровы, баня, сеновал –
Я этой сути не утратил
И в суете не растерял.
Мой лоб не ниже и не уже,
В сосудах кровь, а не ситро,
Но лезет яростно наружу
Моё крестьянское нутро.
Я болен грустью полевою
И сенокосною тоской,
Умру, наверное, раздвоен,
Не сельский и не городской.
Носила жизнь меня шальная
По всей немереной земле,
Где хоронить меня – не знаю,
Наверно, всё-таки в селе.

И до глубинной деревеньки
Дошли раскол и передел:
У вас – всю ночь считают деньги,
Мы – без гроша и не у дел.
Вы натянули шапки лисьи,
И шубы волчьи вам – к лицу,
Мы – воспитали, вы – загрызли,
Мы – на погост, а вы – к венцу.
Такое звёзд расположенье,
Таких «указов» звездопад:
Вы – в господа, мы – в услуженье
Да на работу без зарплат.
На вашей улице – веселье:
Еда – горой! Вино – рекой!
Святые звёзды окосели,
Смущаясь вашею гульбой.
У вас всю ночь огонь не гаснет,
У нас – ни зги во всём ряду:
На нашей улице – не праздник.
Но я на вашу – не пойду.

Мужики увозят лодку,
Грузят на прицеп.
Тянут выстывшую водку
И ломают хлеб.
И опять стеклом гранёным
Руки холодят.
И туда, где жарко клёнам,
За реку глядят.
Медлят. «Приму» разминают.
– Осень…
– Да, дела…
Вспоминают, поминают
Жизнь, что утекла.
Никого впотяг не кроя,
Сглатывая грусть.
И опять садятся трое
В трактор «Беларусь».


Источник: http://www.porjati.ru/pozdravleniya/stihi/80451-stihi-o-maloy-rodineo-derevne.html



Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

Юрий Левитанский стихи про одиночество Стих про жирафа я жираф


Синева морей стих Все стихи Волошина на одной странице
Синева морей стих Эдуард Аркадьевич Асадов. Избраное
Синева морей стих «Петр Первый» читать - Книгосайт
Синева морей стих Марина Цветаева. Стихотворения
Синева морей стих Стихи о селе о малой родине
Олег Газманов - Альбомы «Дошколёнок. ру» - Сценарий досуга «Путешествие по России» Александр Покровский. ".Расстрелять" Вкусные тосты с авокадо и с яйцом на завтрак Правильная Еда Женский журнал Прелесть - мода, красота, здоровье и кулинария Новогодние игры и конкурсы для детей МАМИН ГРАД Пителинский район - Главная страница


ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ